Главная русская книга. О «Войне и мире» Л. Н. Толстого - Вячеслав Николаевич Курицын

и 4 описывались как самостоятельные, но уже в цитате 6 резко обесценивались как обязанные просто «подделаться» под высший замысел (см. также цитату 12). «Гении» — это вожди и их планы, не имеющие в реальной битве никакого значения. В этих главах попытки объяснить историю случайностями и решениями начальства высмеиваются особенно саркастично (именно здесь появляется, скажем, знаменитый фрагмент про барана, которого другие бараны считают гением за то, что он вдвое толще остальных; здесь есть и длиннющий водевильный пассаж о приключениях Наполеона на пути к могуществу), но этот сарказм — повтор и повтор повтора, и в том же жанре повтора повтора выдержаны рассуждения про то, что историей руководит высший замысел. С одним лексическим сдвигом: выше лишь однажды (см. цитату 14) возникала идея Бога, а в анализируемых сейчас главах религиозный словарь нарастает: «распорядитель», «невидимая рука» и даже прямо «Рука Божья».

И что важно: в этой части книги автор забывает свою идею о совокупности воль, изучение которой (цитата 15) объявлялось главной задачей исторической науки. Нет ничего также и о связанном с «совокупностью воль» «духе войска».

Во второй части эпилога — самого длинного и сложного философического его куска — дискуссия о «совокупности» вернется, но не сразу. Первая глава этой части — вновь критика неправильных, с точки зрения автора, исторических представлений.

Цитата 21.

Все древние историки употребляли один и тот же прием для того, чтобы описать и уловить кажущуюся неуловимой — жизнь народа. Они описывали деятельность единичных людей, правящих народом; и эта деятельность выражала для них деятельность всего народа.

На вопросы о том, каким образом единичные люди заставляли действовать народы по своей воле и чем управлялась сама воля этих людей, древние отвечали: на первый вопрос — признанием воли божества, подчинявшей народы воле одного избранного человека; и на второй вопрос — признанием того же божества, направлявшего эту волю избранного к предназначенной цели.

Для древних вопросы эти разрешались верою в непосредственное участие божества в делах человечества.

Новая история в теории своей отвергла оба эти положения.

Казалось бы, что, отвергнув верования древних о подчинении людей божеству и об определенной цели, к которой ведутся народы, новая история должна бы была изучать не проявления власти, а причины, образующие ее. Но новая история не сделала этого. Отвергнув в теории воззрения древних, она следует им на практике.

Вместо людей, одаренных божественной властью и непосредственно руководимых волею божества, новая история поставила или героев, одаренных необыкновенными, нечеловеческими способностями, или просто людей самых разнообразных свойств, от монархов до журналистов, руководящих массами. Вместо прежних, угодных божеству, целей народов: иудейского, греческого, римского, которые древним представлялись целями движения человечества, новая история поставила свои цели — блага французского, германского, английского и, в самом своем высшем отвлечении, цели блага цивилизации всего человечества, под которым разумеются обыкновенно народы, занимающие маленький северо-западный уголок большого материка.

Но, соглашаясь с тем, что объяснять историю проделками Божества вряд ли разумно, нельзя не отметить, что Толстой сам раз за разом говорит о неких высших силах, а пытаясь что-то сказать об этих силах по существу, и сам сваливается в религиозную терминологию, причем, как уже отмечено в комментарии к цитате 20, говорит о «руке Божьей» все чаще.

С тем, что «герои», исторические личности не могут двигать исторические процессы в одиночку, читатель имел возможность согласиться (ну или не согласиться) уже множество раз; остается зафиксировать, что автор упорно топчется на одном месте.

Во второй главе второй части эпилога Толстой возвращается к идее совокупности воль или сил, к комплексно и коллективно производимым причинам явлений. Сам он ее, напомню, то выдвигал, то опровергал с метафизической точки зрения (дескать, причины так или иначе подделываются под неизвестную высшую цель). Сейчас он пробует побороть эту идею логически.

Цитата 22.

Общие историки, имеющие дело со всеми народами, как будто признают несправедливость воззрения частных историков на силу, производящую события. Они не признают этой силы за власть, присущую героям и владыкам, а считают ее результатом разнообразно направленных многих сил. Описывая войну или покорение народа, общий историк отыскивает причину события не во власти одного лица, но во взаимодействии друг на друга многих лиц, связанных с событием.

По этому воззрению власть исторических лиц, представляясь произведением многих сил, казалось бы, не может уже быть рассматриваема, как сила, сама по себе производящая события. Между тем общие историки, в бо́льшей части случаев, употребляют понятие о власти опять как силу, саму по себе производящую события и относящуюся к ним, как причина. По их изложению то историческое лицо есть произведение своего времени, и власть его есть только произведение различных сил; то власть его есть сила, производящая события. Гервинус, Шлоссер, например, и другие то доказывают, что Наполеон есть произведение революции, идей 1789 года и т. д., то прямо говорят, что поход 12-го года и другие не нравящиеся им события суть только произведения ложно направленной воли Наполеона и что самые идеи 1789 года были остановлены в своем развитии вследствие произвола Наполеона. Идеи революции, общее настроение произвело власть Наполеона. Власть же Наполеона подавила идеи революции и общее настроение.

Странное противоречие это…

Стоп! Но в позиции «общих историков», как ее изложил Толстой, нет никакого противоречия. Толстой находит его в формуле, которую я выделил в цитате. Эта формула между тем совершенно логична. Любое явление, власть исторического лица в данном случае, есть результат неких причин, что абсолютно не мешает ему становиться в свою очередь причиной следующих явлений. Тут и близко нет ситуации «или-или».

Чтобы устранить это выдуманное автором «Войны и мира» противоречие, историки будто бы вынуждены допускать действие какой-то дополнительной силы. Например, воли гения (это уже можно не комментировать), сложения сил (еще раз опровергаемое в следующем абзаце тем же нелогичным рассуждением) или силы идей («такие-то люди писали такие-то книжки»). Вообще, идеи вполне подходят на роль одной из множества причин, определяющих то или иное событие. Но Толстой приписывает историкам культуры утверждение, что идея может быть причиной главной, а потом саркастично с этим утверждением расправляется. «Но почему умственная деятельность людей представляется историками культуры причиной или выражением всего исторического движения — это понять трудно». Трудно, однако, прежде всего согласиться, что такие утверждения слишком широко распространены в реальности. Да, конечно, есть точка зрения, что идеи правят миром. Но ее сложно назвать магистральной, Толстой повергает дракона, которого сам и измыслил.

Далее — одно из самых